<<
>>

1. 1 Экономическая теория: методологический потенциал исследования исходной проблемы

Все попытки сделать экономическую теорию "настоящей наукой", подобно естествознанию, отвечающей критериям точности, объективности, возможности проверки ее выводов практикой, - представляют собой лишь одну из тенденций ее развития, особенно на протяжении последних двух столетий.
Другая тенденция (чаще менее явная, чем первая) состоит в том, что экономическая теория пытается решить принципиально не природные, т. е. не естественнонаучные проблемы, а сугубо социальные. Эти последние находят свое выражение в экономической науке в разных формах: от попытки первыми ее теоретиками отыскать в экономике источник благосостояния, равенства и спра- ведливости - до включения в ее предмет не только самих экономических отношений между людьми, но и достаточно широкого круга явлений из всего со- цио-культурного контекста жизнедеятельности человека. Здесь возникает про-блема сочетаемости или уживаемости этих двух тенденций между собой в процессе развития экономической теории. Экономическая теория, как и вцелом обществознание, давно идет к своим предмету и методологии, повторяя, на оп-ределенном этапе, путь естествознания точно так же, как и общество до поры до времени "повторяет" путь природы, так как отношения между людьми сохраняют природный или приобретают природоподобный характер.

Отношение экономической теории к естествознанию и выработка ею собственных исследовательских принципов выливается в проблему ее предмета, методологии, предпосылок и результатов исследования, которые, как известно, у разных школ и направлений - разные. Кроме того, необходимо выявить критерий, на основании которого можно было бы судить о границах и возможностях основных течений экономической мысли решать не только хозяйственные, но и вышеупомянутые социо-культурные проблемы человеческого существования.

Здесь следует сделать оговорку в связи с относительностью выделения разных направлений и школ экономической теории Нового и Новейшего вре-мени.

Дело в том, что все они находятся в одном мировоззренческом простран-стве буржуазного социума. С другой стороны, их представители по-разному это пространство "распредмечивают" и понимают. На этом основании, в первую очередь, мы и различаем в экономической теории ее школы и направления.

Если признать это мировоззренческое единство, то можно говорить и о принципе единства экономической теории как науки, изучающей один объект - экономическую деятельность людей. Ее предметом являются отношения между людьми по поводу богатства, благ, удовлетворяющих их потребности. В то же время, по целому ряду причин, среди многообразия ее направлений и школ до-минирующей (особенно в западных странах) в течение длительного историче-ского периода стала неоклассическая экономическая теория. В той мере, в ко-торой, с позиции неоклассики, основная экономическая проблема, заявленная еще в XIX веке, остается та же самая - ограниченность ресурсов, - остается и проблема выбора, как центральная для экономической теории, следовательно, методология и теория остаются прежними. С этим можно было бы согласиться, если бы неоклассика не претендовала на более широкую трактовку самой про-блемы выбора, а также не пыталась решить новый класс задач, находясь в прежнем методологическом поле. Это имеет отношение не только к "мэйнстриму", но и к его наследникам (неоинституционалистам, "новым классикам").

Здесь можно отметить двойственную ситуацию, сложившуюся в целом в экономической теории второй половины XIX и в XX веке. С одной стороны, наблюдался распад единой экономической теории (тогда еще политической экономии) на отдельные школы и направления, и даже на отдельные исследовательские программы и частные теории. Противоположной тенденцией явились претензии каждой из этих школ найти ответы на вопросы не столько из области повседневных хозяйственных процессов, включая проблему выбора в условиях ограниченных ресурсов, рыночного равновесия, механизма формирования цен, заработной платы и т.д., сколько попытки поставить и решить одну из мета проблем: каков механизм исторического развития (К.

Маркс), или способ объяснения социальных явлений (Ф. Хайек), или, по меньшей мере, каков механизм поведения человека в экономике? Более того, будучи лишь частью, стороной, одной из ипостасей мироотношения конкретно-исторической эпохи, экономическая теория претендует на особый мировоззренческий статус и реализует эту претензию в экономизме или, так называемом экономическом империализме.

Хотя для представителей "чистой" экономической теории вопросы рационального хозяйствования (сводимого преимущественно к соответствующему использованию ограниченных ресурсов), должны быть отделены от социальных проблем, в то время как именно эти проблемы, как уже отмечалось ранее, и дали начало самой экономической науке. В работах Д. Юма, Дж. Локка, И. Бентама и А. Смита мы находим подтверждение этому. Именно в попытке найти источник решения таких социальных проблем, как бедность, неравенство, несправедливость в распределении общественного богатства, классики экономической теории и обратились в сферу политической экономии. Также следует вспомнить, что и А. Маршалл пришел в экономическую науку, исследуя первоначально проблемы этики.

Как классики экономической теории, так и А. Маршалл, решали социальные и экономические проблемы, находясь в мировоззренческом поле буржуазного социума. Специфическими для него являются, в частности, стирание границ между трансцендентным и мирским порядками, которое привело общественное сознание к десакрализации потустороннего мира и одновременно к перенесению или "опрокидыванию" повседневного мировосприятия на мир трансцендентный. Результатом такого опрокидывания явилось формирование соответствующего мировоззренческого ядра Нового времени, состоящего из категории полезности, гипертрофированного значения категории количества, отношения к природе как к объекту материальной деятельности и другие его черты. Одновременно буржуазное мировоззрение по существу стало научным и ценностно-нейтральным. Утилитаризм становится господствующей формой общественного сознания и приобретает черты этического, специфически нравственного отношения к миру.

Произошло замещение нравственных идеалов и смыслов утилитарным (полезностным) отношением к окружающему миру и к природе.

Становление капитализма, согласно М. Веберу, осуществилось, во многом, благодаря легитимации, со стороны протестантской этики, хозяйственной деятельности с целью получения выгоды и увеличения богатства. На поверхности этот процесс выглядит именно так: религия, как одна из форм мировоззрения формирует новое хозяйственное, а точнее - экономическое отношение к миру. В действительности же, это произошло с точностью до наоборот. Полез- ностно-потребительское, утилитарное мироотношение, как специфически историческое, ставшее экономическим отношением, было принято в качестве универсальной этической, нравственной нормы. У А. Смита встречаем следующее свидетельство "опрокидывания" на сферу "нравственных чувств" критериев и оценок, работающих в экономической деятельности: "Человеколюбие, справедливость, великодушие, желание общественного блага суть добродетели весьма полезные (курсив мой - С.Б.) для прочих людей...". Как видим, польза здесь

становится нравственным принципом.

С другой стороны, нравственные, этические проблемы, как их понимали классики, связывались со свободой индивида и свободной хозяйственной дея- тельностью. Либеральность исходных предпосылок классической экономической теории и неоклассики является одним из их методологических преимуществ. В качестве исходного принципа "laissez faire" образует содержание не только практической деятельности при капитализме, но и является важным аксиоматическим принципом сначала у одного из ее направлений, а затем и у его теоретических наследников. Но происходит ли развертывание, в процессе развития системы в целостность, этого исходного пункта в результат функционирования системы? Здесь обнаруживается, что неоклассическая экономическая теория не может преодолеть своих собственных предпосылок, находясь в их порочном кругу.

На проблему выбора в ее неоклассическом варианте можно посмотреть двояко.

Так, с точки зрения ограниченности ресурсов, она выглядит как опти-мизация поведения экономического агента. С другой стороны, выбор - это ат-рибут свободного индивида, свободного, по крайней мере, от личной зависимо-сти. Будучи одной из исходных предпосылок классической и неоклассической экономической теории, проблема выбора претерпела раздвоение: эти ее стороны стали существовать отдельно. Это послужило основой для возникновения двух разных исследовательских тенденций, покоящихся на разных основаниях: одно - на предпосылке о свободе выбора, другое - на предпосылке о рациональном выборе, хотя обе тенденции формально могут сохранять обе из них. В самой экономической теории теперь сформировалось то, что называется ортодок-сальной или общей экономической теорией, "мейнстримом", в методологическом ядре которого одно из главных мест отводится принципу рациональности индивидуального выбора, впоследствии подвергшемуся критике со стороны неоинституционалистов и представителей новой институциональной экономики, сторонников теорий информационных издержек и ограниченной рацио-нальности. На первый взгляд эта критика выводит экономическую теорию не-оклассики на новый уровень развития, так как преодолеваются некоторые прежние ограничения и постулируется "более широкий ряд предпосылок", расширяющих понимание "экономического поведения в условиях реального мира". Однако прорыва не происходит: "инструментализм" неоклассической ортодоксии сменился на "операционализм" ее критиков. Инструменталистская методология предполагает, что научные теории служат лишь инструментами для прогнозирования природных и общественных явлений, а вовсе не для того, чтобы объяснять причинно - следственные связи. При этом не учитывается, что в прогнозе немаловажное значение имеют эти самые причинно - следственные связи. Впрочем, в общественных процессах они либо вообще отрицаются, в силу того, что здесь действует свободный индивид, деятельность которого не детерминирована никакими внешними обстоятельствами, либо эти причины сводятся к факторам, влияющим на предпочтения индивидов (что мы и находим у критиков неоклассики).
Здесь совершенствование методологии в направлении ее дальнейшей технологизации при одновременном сужении исходной проблемы - свободы индивидуального выбора в экономике, означает снижение класса исследовательских задач и может служить признаком глубокого кризиса "общей экономической теории". Так ли это?

Сфера, в которой индивид должен реализовать свободу - это сфера материального производства и обмена, в которой свобода наименее всего вероятна в силу внешней детерминированности, целесообразности деятельности человека, связанной с удовлетворением потребностей. По этой причине, а также по ряду других, в том числе, исторического характера, проблема выбора и экономической свободы ставится и решается в отношении сферы потребления и потребительского поведения. Это находит выражение в том, что теория предельной полезности является предпосылкой теории производительных благ, вменения и теории предельной производительности факторов производства. Таким образом, способность к экономическому выбору распространяется на других участников хозяйственной деятельности - производителей, в том числе.

Если находиться в пределах неоклассических предпосылок, то можно получить подтверждение принципа "laissez faire" в отношении каждого участника хозяйственных, вернее, рыночных процессов: в условиях заданных цен и доходов они принимают самостоятельные решения относительно количества приобретаемых потребительских благ, или ресурсов, а значит, и относительно масштабов производства, если речь идет о производителе. Формально границы свободы соблюдены, а предпосылки превратились в результат. Однако и свобода оказывается формальной. Даже находясь в границах предпосылок неолиберализма, можно обнаружить "что оптимизация как запрограммированное поведение исключает свободный выбор". Одна из предпосылок - о рациональном поведении "опрокидывает" другую - о свободном индивиде.

Взглянув на проблему экономического выбора, наследуемую и неоинституциональной экономикой, конкретно-исторически, обнаруживаешь не только крайнюю абстрактность предпосылок и результатов неоклассической теории, но и соответствие их самому объекту анализа. Так, модель общества массового потребления, возможно, послужившая отправной точкой для постановки проблемы суверенитета потребителя, очень хорошо вписывается в логику капиталистического накопления. Массовому производству прибыли соответствует массовое потребление, которое становится необходимым звеном в воспроизводстве экономической системы. При этом само массовое потребление, как социально-экономическое явление, можно рассмотреть так же с двух сторон. С одной стороны, оно - результат роста производительности труда, в первую очередь, означает массовую доступность членам общества большинства материальных благ и услуг, производимых в данный исторический период. С другой стороны, благодаря стереотипам утилитаризма, распространяемым рек-ламой и другими каналами связи с общественностью, оно становится моделью для подражания. Так запускается его механизм. Возникает тот самый массовый потребитель, который провозглашается главным лицом в рыночной экономике, что нашло отражение в модели репрезентативного (типичного) индивида ("один за всех").

Несмотря на критику модели репрезентативного индивида со стороны неокейнсианцев, хочется вступиться за нее. В этой предпосылке, как и в других, нашла отражение реальность капиталистической рыночной экономики. Это обнаруживается не только в элементах внешней схожести свойств репрезентативного индивида и реального массового потребителя. Цель основных участников экономики (владельцев капитала и владельцев рабочей силы), смысл их существования, в качестве специфически общественных индивидов, сводится к производству и обмену не только товаров или благ, но и к производству такого "абстракта", как стоимость. В силу этого, сами индивиды выступают как аб-страктные, односторонние носители соответствующих отношений, форм хозяйствования, структур и институтов, или - в качестве их функций. Вот эту абстрактность, односторонность индивида, как характеристику капитали-стической рыночной экономики, вполне сформировавшуюся к середине XIX века, и "схватывает" в соответствующих предпосылках и понятиях неокласси-ческая экономическая теория. Правда, это "схватывание" происходит, может быть, недостаточно критически: исследователь остается при этом в плену ил-люзорного слоя действительности.

Методология неоклассиков, кстати, вполне объяснимая с позиции западно-европейского мироотношения и мировоззрения Нового времени, не позволяет распредметить этот иллюзорный слой и обнаружить действительные тенденции и силы, их олицетворяющие, которые и управляют социальными процессами и поведением индивидов. У неоклассической экономической теории есть своя логика, до определенной степени адекватная логике самой жизни в рамках данной социально-экономической системы. Но в пределах ее собственных предпосылок эта логика остается нераскрытой. Впрочем, может быть правы и те, кто считает, что "абстрагирование" имеет целью формализовать свойства реального объекта, чтобы иметь возможность оперировать в его анализе математическим аппаратом. Так или иначе, но методология исследования не может не соответствовать логике предмета, если конечно, речь идет о попытке научного исследования. Правда, эта попытка в неоклассическом исполнении оборачивается рефлексией по поводу обыденного сознания экономических агентов и становится эмпирическим описанием фактов хозяйственной жизни, принявшим научно-терминологическую форму. Если вспомнить о стремлении неоклассики быть похожей на естествознание, то можно констатировать, что экономическая теория балансирует между эмпиризмом и абстрактностью.

Можно также проследить, насколько границы экономической теории в лице марксовой политической экономии вписываются в буржуазное мироот- ношение и мировоззрение. К. Маркс также "примыкает к западноевропейской традиции рационализма и во многом разделяет его участь". Мировоззренческая двойственность западноевропейской философии признающая и материалистическую и идеалистическую направленность миропонимания, предполагает возможность альтернативного выбора между этими ориентациями. "Маркс выбрал материализм. Он не смог встать по ту сторону этой альтернативы".

Говоря другими словами, мировоззрение Маркса, как философа и экономиста, находилось в мировоззренческом пространстве западноевропейского капитализма, и как таковое имело соответствующие характеристики: научность, атеистический характер, детерминизм, материалистическое видение мира, этически ценностную нейтральность. Но такой подход к мировоззренческим установкам любого исследователя, в том числе, и Маркса, оставался бы упрощенным, если бы мы не учитывали индивидуальный опыт каждого человека и его личную общественную материальную или духовную практику. Именно эти последние образуют то посредствующее звено между общественным, господствующим мировоззрением и индивидуальным видением мира в целом, и предмета исследования, в частности.

Так, Маркс, находясь в пространстве буржуазного мировоззрения, но и пытаясь выйти за его пределы, смог посмотреть на него критически. Ему во многом удалось преодолеть его стереотипы, "распредметить" его мифы. Именно ему впервые удалось обнаружить двойственность капиталистической экономической действительности, которая представлена двумя слоями. Один из них - это слой действительной конкретности, где индивиды производят, распределяют продукты своей хозяйственной деятельности, потребляют, осуществляют обмен деятельностью и т.д. Другой слой - это, так называемая, псевдоконкретность, где вместо индивидов в отношения вступают товары, деньги, капиталы, институты. Это сфера превратных форм хозяйственной деятельности индивидов. Однако, как подчеркивает Ф. Текеи, парадокс марксового мировоззрения заключается в том, что для того, чтобы создать научную теорию общества, Маркс и Энгельс должны были выйти, "по сути дела, за пределы философии, в направлении эмпирического исследования, практически действительных социальных форм "родового существования" человека".

Будучи захваченным, как говорил сам Маркс, этими практически действующими формами, правда, не в качестве предпринимателя или наемного работника, а в качестве исследователя, он мог также оказаться в плену буржуазного мировоззрения, что обнаруживается в преобладании материалистического детерминизма в его политической экономии. Маркс, будучи озадаченным теми же социальными проблемами, что и классики, помимо той самой глобальной проблемы, обозначенной выше, также окунулся в политическую экономию за ответами на них. Но решал он их принципиально по-другому. По его мнению, проблемы свободы, равенства, справедливости, бедности и богатства, находятся в сфере материального производства в той мере, в которой именно в этой сфере своей деятельности человек, создающий богатство, отчуждаемое от него, становится человеком, присваивающим но не столько это богатство, сколько свою человеческую сущность. Она же представляет собой объективированные человеческие способности и силы, которые в материальном производстве возникают как производительные силы и производственные отношения.

Для классиков было характерно понимание того, что "политическая экономия, не смотря на свое богатство и свои достоинства, есть наука одной только стороны жизни ...Мы не можем, потому допустить господства ее выводов над всеми другими". Современные их последователи более категоричны, когда заявляют, что экономический подход "может служить руководством при решении множества проблем... и другого подхода, хотя бы отдаленно сравнимого с ним по степени общности и эффективности не существует".

Постановка и решение экономической теорией социальных проблем в границах буржуазного мировоззрения и отношений полезности приводит, как показывает история экономической науки, скорее, к технологизации, операцио- нализации, инструментализации не только методов исследования, но и самого ее предмета. По существу это означает исключение из экономического анализа не только социальной проблематики, как таковой, но и самого человека, индивида в качестве субъекта свободного выбора.

Впрочем, положительная роль утилитаристского (полезностного) отношения к действительности в качестве фактора роста производительности труда и материального благосостояния несомненна. Но превращение экономических "идеалов" потребительского общества в нравственные ценности есть не столько выход за пределы предмета экономической теории, сколько смешение совер-шенно несводимых друг к другу уровней человеческого существования, или даже редукция - сведение высших его форм к низшим.

Господствующие в современной экономической теории неоклассическое и неоинституциональное направления адекватно (в меру своего понимания) схватывают то самое "перевернутое" или "опрокинутое" состояние производственных отношений и форм хозяйственной деятельности, характерные для ры- ночно-капиталистической экономики. "Перевернутость" или "опрокинутость" означает, что сфера видимости замещает собой сферу действительности.

Необходимость использования категорий "объективной видимости" и " действительной конкретности" обусловлена тем, что в истории человеческой деятельности имеют преобладающее значение всякий раз разные ее уровни, пласты, планы или срезы. Так, преобладание материальной деятельности над познавательной, нравственно-этической, религарной и др. в эпоху рыночно- капиталистической формы производства выражается в том, что принципы ее организации и функционирования становятся всеобщими и "опрокидываются" на все другие уровни деятельности человека. В этих условиях особое значение приобретают проблемы мировоззрения индивида и отношение его к миру.

Специфику экономических форм или форм материальной деятельности и их носителей-субъектов лучше всего можно выявлять, находясь в методологическом поле формационного подхода. Но сама проблема формационного подхода есть по существу проблема мировоззренческая, то есть она ставится и решается определенным субъектом (субъектом науки) и в исторически определенную эпоху. Так получилось, что это произошло именно в буржуазную эпоху, когда сформировалась глубинная, "почвенная" основа этого мировоззрения - рациональное, научное видение мира. Основой миропонимания выступает здесь уже ни мифология и религия, как в предшествующие эпохи, а наука. Здесь когнитивный (познавательный) план деятельности человека вышел на первое после материального плана, место. Произошло то, что нашло отражение в работах Декарта, Канта, Гегеля, первых классиков политэкономии и Маркса как "расколдовывание" мира.

Теоретики формационного подхода оказались в двойственном положении. С одной стороны, благодаря "расколдованному" сознанию, они увидели историю человека, как историю его индивидуального развития, с другой - увидели ее с позиции буржуазного мировоззрения, где ключевым является полез- ностное отношение к миру, нашедшее выражение в теории в виде экономизма, а также в теории экономической формации общества Маркса, в частности, в положении об основополагающей роли базиса - системы отношений материального производства, - в любом обществе, на всякой ступени его развития.

С точки зрения значимости мировоззренческого подхода, представляет интерес сравнение теорий Вебера и Маркса. Маркс уделяет основное внимание в анализе основных ступеней общественного развития не идеальному плану или мировоззренческому аспекту человеческой деятельности, а материальному. У него идеальный план является продуктом материально-практической, то есть производственной, в узком смысле, деятельности людей. У Вебера наоборот, мировоззренческий аспект выступает на первом плане. Однако его внеистори- ческий подход к самому мировоззренческому, идеальному плану деятельности человека не позволил ему вскрыть диалектику отношений идеального и материального, и в хозяйственной деятельности, в том числе. Капитализм у Вебера возникает из этики протестантства. Здесь им была "схвачена" лишь видимая часть действительности, но при этом оказалась вне поля зрения подлинная связь экономики и этики. У него отсутствует видение двойственного характера всякой, в том числе, и капиталистической действительности. У Маркса также проявляется двойственная позиция: с одной стороны он видит раздвоение буржуазного мира и относится критически к сфере видимости, с другой стороны, - находится еще в плену господствующего мировоззрения, так как в его теории все-таки преобладает экономический детерминизм, а идеальный план деятельности человека в хозяйственных процессах рассматривается как его результат.

Кроме формационной, в современном обществознании разрабатывается и цивилизационная парадигма, которая нацелена на максимально возможный учет не столько специфически исторических, сколько национально-культурных особенностей различных общностей и их институтов. Здесь актуальными становятся вопросы, относящиеся к национальной (часто понимаемой, как этническая) специфике хозяйственной деятельности индивидов. Решение вопроса о национальном экономическом субъекте зависит от толкования самой категории "цивилизация". Существование различных подходов (Хангтингтон, Энзейн- штадт, Тойнби, "евразийцы") хотя и выражается в том, что она трактуется по- разному, однако между некоторыми из них существует сходство. Так, позиции Хангтингтона и евразийцев сходятся в том, что линия различия между цивилизациями проходит по культурным критериям, сводимым, в основном, к религиозным формам сознания и мировосприятия, а от них уже к национально- этическим формам, нормам и институтам. В то же время проблема цивилизационного определения обществ, стран и народов редуцируется к проблеме политического и геополитического их определения. Таким образом, здесь происходит подмена понятий: цивилизационная идентичность народов и общества, объявляемая как культурная идентичность, на деле подменяется проблемой политического, а в основе, экономического выбора. Здесь становится закономерным следующий результат: поскольку с самого начала в основание цивилизационных различий кладутся, скорее, институциональные факторы, а последние являются продуктом конкретно-исторического развития, ибо подвержены эволюции, то цивилизационный подход здесь смыкается с формационным.

На наш взгляд, наиболее адекватным характеру самой проблемы "циви- лизационного субъекта" является подход Ш. Эйзенштадта, который видит начало цивилизационных различий в глубинных основаниях миропонимания и мировоззрения человека. Одной из категорий, отражающих эти основания, является категория "почвы", как способа понимания связи и разрешения противоречия между трансцендентным и мирским порядками бытия. В свою очередь, этот способ восходит к историческим ступеням в эволюции человечества: архаическому, античному, средневековому и буржуазному социумам. Так смыкаются между собой цивилизационная и формационная парадигмы. И если существует проблема "цивилизационного субъекта" (как национального, в том числе), то она может быть сформулирована и решена в рамках формационной парадигмы.

<< | >>
Источник: С. Н. Булганина. ПРИРОДА И СТРУКТУРА ЭКОНОМИЧЕСКИХ СУБЪЕКТОВ. 2003

Еще по теме 1. 1 Экономическая теория: методологический потенциал исследования исходной проблемы:

  1. Часть I Теория и методология исследования экономических субъектов
  2. Исходные положения и проблемы
  3. 12.4.1 Исходные концепты при постановке проблемы
  4. 14.8. Проблема развития человеческого потенциала
  5. 2004 премия присуждена за вклад в динамическую макроэкономическую теорию, в частности за исследование несогласованности во времени экономической политики и за исследование движущих сил экономических циклов
  6. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ (как методологическая проблема психологии)
  7. ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ (как методологическая проблема психологии)
  8. VII.2.1. Экономический потенциал России
  9. 1.3. Экономический потенциал мирового хозяйства и его структура
  10. 1. Теория маржинализма. Методологические принципы маржинализма
  11. § 2. Особенности основных методологических принципов и методов изучения в экономической науке
  12. 3. НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ КАК ОСНОВА ЭКОНОМИЧЕСКОГО РОСТА
  13. Тема 2. Экономические системы и общие проблемы экономического развития