Модели человека в экономической теории

Методология классической школы. Элементы эконо­мической теории и связанные с ними представления о хозяйственном поведении человека можно найти уже у Аристотеля и средневеко­вых схоластов (см. § 12.1). Но в эпоху античности и Средневековья экономика не была еще самостоятельной подсистемой общества, а являлась функцией его социальной организации. Соответственно сознание и поведение людей в области экономики подчинялись моральным и религиозным нормам, существовавшим в обществе и подкрепленным властью и авторитетом государства.

Первая попытка систематизированного описания экономики на основе модели «экономического человека»*, движимого собст­венным интересом, принадлежит А. Смиту. Но у А. Смита были предшественники (прежде всего в Англии) — меркантилисты и философы-моралисты XVII—XVIII вв., выделившие в качестве предмета исследования «собственный интерес».

Дж. Стюарт (1712-1780), виднейший представитель поздне­го меркантилизма, в книге «Исследование основ политической экономии» (1767) писал, что «принцип собственного интереса» является ведущим принципом экономики. Он полагал, что обще­ственный интерес настолько же излишен для управляемых субъ­ектов, насколько обязан быть всесильным для управляющего. Таким образом, экономисты меркантилистского толка уже исполь­зовали модель человеческой мотивации, характерную для смитов­ской модели «экономического человека», и сформулировали на ее основе рекомендацию в области государственной политики: чело­век несовершенен (эгоистичен), поэтому им надо управлять.

Т. Гоббс (1588—1679), великий английский философ, осново­положник второго направления мысли, которое логически и ис­торически предшествовало А. Смиту, пришел примерно к такому же выводу. В своей знаменитой книге «Левиафан» (1651) Гоббс называл собственный интерес людей самой могущественной и са­мой разрушительной человеческой страстью. Отсюда — «война всех против всех», единственный выход из которой может состо­ять в том, чтобы люди отдали часть своих прав авторитарному го­сударству, защищающему их от самих себя.

С тех пор на протяжении столетия британские философы-мо­ралисты — А. Шефтсбери (1671 — 1713), Ф. Хатчесон (1694—1747) и др. — пытались опровергнуть постулированный Гоббсом антаго­низм интересов индивида и общества с помощью различных логи­ческих построений. Основные их аргументы можно сформулиро­вать так: человек не настолько плох, чтобы нуждаться в неусып­ном контроле со стороны государства. Эгоистические мотивы в его поведении уравновешены альтруизмом и дружескими чувст­вами.

Концепция А. Смита имела и континентальные, французские корни.

Ф. Кенэ (1694-1774), французский экономист, дал наиболее недвусмысленную формулировку «экономического принципа» как описание мотивации субъекта, исследуемого экономической наукой: наибольшее удовлетворение («радость»), достигнутое с наименьшими затратами или тяготами труда.

Таким образом, идея «экономического человека» (в то время еще так не называемая) в конце XVIII в. просто носилась в евро­пейском воздухе. Но Смит стал первым экономистом, положив­шим определенное представление о человеческой природе в осно­ву целостной теоретической системы. В самом начале «Богатства народов» (1776) он пишет о свойствах человека, налагающих отпе­чаток на все виды его хозяйственной деятельности: склонность к обмену одного предмета на другой; собственный интерес, эгоизм, одинаковое у всех людей постоянное и неисчезающее стремление улучшить свое положение.

Наличие отмеченных свойств человеческой природы обуслов­ливает, по Смиту, важные экономические последствия. «Каждый отдельный человек постоянно старается найти наиболее выгодное приложение капитала, которым он может распоряжаться. Он име­ет в виду собственную выгоду, а отнюдь не выгоды общества» [6. С. 27-28].

Однако Смит в отличие от Гоббса и меркантилистов не проти­вопоставляет частный интерес общему благу («богатству наро­дов»). Выбирая отрасль, где его продукт будет иметь большую стоимость, чем в других отраслях, человек, ведомый эгоистиче­ским интересом, самым непосредственным образом помогает об­ществу. Вместе с тем Смит отнюдь не идеализирует эгоизм вла­дельцев капитала: он хорошо понимает, что собственный интерес капиталистов может заключаться не только в производстве выгод­ных продуктов, но и в ограничении аналогичной деятельности конкурентов. Он даже отмечает, что норма прибыли, как правило, находится в обратной зависимости от общественного благосос­тояния, поэтому интересы купцов и промышленников в меньшей степени связаны с интересами общества, чем интересы рабочих и землевладельцев. Более того, этот класс обычно заинтересован в том, чтобы вводить общество в заблуждение и даже угнетать его, пытаясь ограничить конкуренцию. Но если государство следит за свободой конкуренции, то «невидимая рука», т.е. собственный интерес плюс свободная конкуренция, объединяет в итоге разроз­ненно действующих эгоистов в упорядоченную систему, обеспе­чивающую общее благо. Таким образом, Смит аккуратно «развя­зывает узел», образованный переплетением личных и обществен­ных интересов, который долгое время с разных сторон пытались распутать меркантилисты и философы.

Изложенная схема того, как работает мотив личного интереса в теоретической системе Смита, не должна создавать впечатле­ния, что мотивацию экономического поведения автор «Богатства народов» понимает чисто абстрактно. Так, Смит не сводит собст­венный интерес людей к получению денежных доходов: на выбор занятий помимо заработка влияют также приятность или непри-

ятность занятия, легкость или трудность обучения, постоянство или непостоянство занятий, больший или меньший престиж в об­ществе и, наконец, большая или меньшая вероятность успеха. Эти факторы компенсируют неравенство доходов и тоже входят в це­левую функцию «экономического человека».

Столь же реалистичен подход Смита и к другим характеристи­кам модели человека; таким, как его интеллектуальные способно­сти и информационные возможности. С этих позиций человека можно охарактеризовать следующим образом: он компетентен в том, что затрагивает его личные интересы; он действует по прин­ципу «своя рубашка ближе к телу» и лучше, чем кто-либо другой, способен идентифицировать свой собственный интерес.

Д. Рикардо (1772—1823) в своих работах представил иной тип экономического исследования, отличный от предложенного Смитом. Он считал, что стремление человека к собственному ин­тересу самоочевидно и не нуждается не только в доказательствах, но даже в простом упоминании. Вместе с тем в своей экономиче­ской теории Рикардо, как и Смит, не прибегал к сильным абстрак­циям относительно человеческого поведения в экономике, а удов­летворялся моделью человека, заимствованной из повседневного опыта. Между строк рикардовского текста, в формулировках его законов проглядывают знакомые черты «экономического челове­ка» А. Смита.

Итак, в произведениях английских классиков — в явном виде у Смита и в неявном у Рикардо — использовалась модель индивида, которая получила название «модель экономического человека». Она характеризуется:

о определяющей ролью собственного интереса в мотивации эконо­мического поведения;

О компетентностью (информированностью и сообразительностью) экономического субъекта в собственных делах;

о конкретностью анализа: учитываются классовые различия в пове­дении и различные факторы благосостояния.

Значение этой модели человека для истории экономической мысли прежде всего в том, что с ее помощью политическая эконо­мия выделилась из моральной философии как наука, имеющая свой предмет — деятельность «экономического человека».

Дж.С. Милль (1806-1873) подверг фундаментальному теоре­тическому осмыслению методологию классической школы, в

первую очередь концепцию «экономического человека» [2. С. 309-339]. Милль, автор основополагающей работы о логике различных наук, был далек от наивной веры своих предшествен­ников в вечность и естественность «собственного интереса». Он подчеркивал, что политическая экономия охватывает не все пове­дение человека в обществе. Она рассматривает его лишь как су­щество, желающее обладать богатством и способное сравнивать эффективность разных средств достижения этой цели. Эта модель абстрагируется от любых других человеческих страстей и моти­вов, кроме тех, которые можно считать вечными антагонистами стремления к богатству, а именно, отвращения к труду и желания безотлагательно пользоваться дорогостоящими наслаждениями.

Милль попытался поставить на строгую научную основу мето­дологию Смита и Рикардо, их основанные на здравом смысле пред­ставления о человеческой природе. Однако в таком безупречном с точки зрения логики виде концепция «экономического человека» многое потеряла. Понимание ее Миллем как чисто теоретической абстракции оказало определяющее влияние на дальнейшее разви­тие методологии политической экономии, причем последующая эволюция состояла в нарастающей степени абстрактности анализа, увеличивающемся отрыве поведенческих предпосылок от повсе­дневной реальности и житейского опыта [7].

Дж. Бентам (1800—1884), основоположник английского ути­литаризма, оказал большое влияние на экономистов, входивших в руководимый им кружок «философских радикалов», — Рикардо, Милля и др. Имя этого экономиста, как правило, редко фигуриру­ет в курсах истории экономической мысли. Однако его роль в формировании модели человека в западной политической эконо­мии не уступает влиянию Смита, а в чем-то и превосходит его [ 1 ].

Целью всякого человеческого действия и предметом каждой мысли любого чувствующего и мыслящего существа Бентам про­возгласил «благосостояние» и, следовательно, единственной уни­версальной общественной наукой, по его мысли, должна стать эв- демоника — наука или искусство достижения благосостояния. Благосостояние он трактовал в последовательно гедонистическом духе: природа отдала человечество во власть двум суверенным по­велителям — страданию и наслаждению. Они одни указывают нам, что мы должны делать, и определяют, что мы сделаем. Стра­дания и наслаждения человека, по мнению Бентама, не ограни-

чиваются сферой чисто экономических интересов; так, любовь вполне способна превзойти денежный интерес. Но безусловная оригинальность Бентама проявилась не в области мотивации, а в том, какую степень рациональности он приписывал каждому человеку. Бентам исходил из того, что наслаждения и страдания, являясь своего рода векторными величинами, поддаются количе­ственному измерению и соизмерению. Так как важнейшими ком­понентами векторных величин он считал интенсивность и про­должительность, то благосостояние, предполагал он, может изме­ряться следующим образом: берется сумма интенсивностей всех удовольствий заданный период времени, умноженных на их про­должительность, и из нее вычитается общее количество страда­ний, испытанных за тот же период. Подсчет имел целью достиже­ние наибольшего общественного блага: максимального счастья для максимального числа людей. Бентам (как и А. Смит) исходил из того, что интересы общества — не более чем сумма интересов граждан. Поэтому при возникновении конфликта интересов раз­ных общественных групп необходимо решить дело в пользу тех, у кого потенциальное количество благосостояния в случае удовле­творения их интересов будет больше, а если эти количества равны, следует предпочесть более многочисленную группу.

Концепция человеческой природы гедонистической модели Бентама отличается от концепции «экономического человека» Смита следующим:

О большая глубина абстракции. Благодаря этому модель Бентама универсальна: она годится не только для экономической сферы, но и для всех остальных областей человеческой деятельности;

О в сфере мотивации — это гедонизм, т.е. последовательное сведе­ние всех мотивов человека к достижению удовольствий и избежа­нию огорчений;

О в сфере интеллекта — счетный рационализм. Бентам абсолютно игнорирует влияние эмоций на принятие решений.

У классиков, напомним, речь идет о способности индивида понимать свой интерес лучше кого-либо другого, без всякой мета­физики и математики. К умственным способностям «экономиче­ского человека» не предъявляется особых требований. Те ситуа­ции, когда человек действует недостаточно рационально (с точки зрения объективного наблюдателя), классики были склонны объ­яснять влиянием неденежных целей, в том числе связанных с эмо-

циями. Принципиальные различия моделей человека у классиков и Бентама наиболее ярко проявились позднее в ходе маржина- листской революции [1].

Модель человека в неклассической экономической теории. Наибо­лее сильная оппозиция английской классической школе возникла в Германии, где сложилась иная комбинация исторических и идеологических условий. Немецкой мысли был присущ историзм в значительно большей степени, чем английской (немецкая шко­ла экономистов получила название исторической). Историзм и отражение существенной роли государственных институтов пред­полагали менее абстрактный взгляд на экономическую систему и экономическое поведение, чем гипотеза о гармоничном сосуще­ствовании атомистических эгоистов. Представители историче­ской школы Б. Гильдебранд (1812-1878) и К. Книс (1821 — 1898) так же, как и Милль, понимали, что модель «экономического че­ловека» представляет собой абстракцию, и считали ее применение неправомерным как из научных, так и из этических соображений.

Они выступали против индивидуализма классической школы, считая «народ» подходящим объектом анализа для экономиста, причем не как простую совокупность индивидов, а как нацио­нально и исторически определенное, объединенное государством целое. Что касается отдельного человека, то он, по словам Гиль­дебранда, как существо общественное есть прежде всего продукт цивилизации и истории. Его потребности, его образование и его отношение к вещественным ценностям, равно как и к людям, бес­прерывно изменяются географически и исторически и развива­ются вместе с образованностью человечества.

Так, по мнению Книса, для англичан характерны расчетливый эгоизм, национальная гордость, сословная принадлежность, му­жество, необходимое для самоуправления. Французам присущи стремление к равенству, наслаждениям и новшествам, хороший вкус. Немцы отличаются обдуманностью действий, прилежани­ем, гуманизмом и чувством справедливости.

Как влияет этот набор факторов на основные мотивы челове­ческого поведения в экономике? К эгоизму, отмеченному класси­ками, добавляются еще два гораздо более благородных побужде­ния: «чувство общности» и «чувство справедливости». Смит, по мнению Книса, абсолютизировал современные ему обществен­ные условия, порождающие эгоизм индивида, которые, по мне­нию немецкого экономиста, остались в XVIII в. Что касается цивилизованного XIX в., то «высшим из благ» уже не считается приобретение максимального количества вещественных благ и получаемое при их помощи наслаждение. Прогресс нравов п рас­цвет двух упомянутых неэгоистических побуждений проявляют­ся, согласно Кнису, в расцвете частной благотворительности. А если человек настолько альтруистичен в потреблении, что де­лится со своими ближними, то, видимо, в производстве он тоже не руководствуется чисто эгоистическими мотивами.

Таким образом, модель «экономического субъекта» историче­ской школы существенно отличается от классического «экономи­ческого человека» и «бентамовского гедониста». Если «экономи­ческий человек» —хозяин своих намерений и действий, а гедонист пассивен, но одержим единственной страстью — быть счастливее, то человек исторической школы представляет собой пассивное существо, подверженное внешним влияниям и движимое то эгои­стическими побуждениями, то альтруистскими. Такая множест­венность мотивов, очевидно, не оставляла места для действия объективных экономических законов. Однако, резко сужая до­пустимую область анализа экономической теории, историческая школа одновременно привлекла внимание к проблемам экономи­ческой этики — соотношения эгоистических интересов и «чувства общности и справедливости», без которых действительно невоз­можно представить себе цивилизованного рыночного хозяйства. Эта проблематика, от которой «отмахнулась» английская класси­ческая школа, занимает важное место в современной экономиче­ской науке (см. § 12.2).

Историческая школа была очень популярна в Европе второй половины XIX в. Экономисты — эпигоны классической школы пы­тались соединить экономическую теорию, идущую от «классиков», с эволюционно-критическим подходом исторической школы.

А. Вагнер (1835-1917), видный немецкий экономист, один из основателей так называемой социально-правовой школы, пред­принял попытки такого синтеза. Основной предмет исследования Вагнера — потребности человека. Все потребности он делит на две группы: потребности первого порядка, удовлетворения которых требует инстинкт самосохранения, и прочие потребности, удовле­творение которых обусловлено мотивом собственного интереса.

Согласно Вагнеру, экономической деятельностью людей управ­ляют одновременно:

О «эгоистические» мотивы - желание выгоды и боязнь нужды; надеж­да на одобрение и боязнь наказания; чувство чести и страх позора; стремление к деятельности как таковой и опасение последствий праздности;

о один «неэгоистический» — чувство долга и страх перед угрызения­ми совести.

К. Маркс (1818—1883) подверг критике антропоцентрический подход Вагнера к политической экономии. Однако его критика гораздо больше говорила о позиции самого Маркса. Сущность че­ловека Маркс видел не в эгоизме, а в саморазвитии личности в рамках общества и в его интересах.

Отклонение реальных людей отсвоей «родовой сущности» Маркс объяснял, используя понятия сущности и существования. Материальный прогресс приводит к классовому обществу. При этом, с одной стороны, растет взаимо­зависимость людей, человек социализируется и таким образом приближается к своей сущности, а с другой стороны, разделение труда и возникновение классов ведут к отчуждению: человеческая деятельность и ее плоды становятся независимыми от человека и, более того, господствуют над ним. Отчуждение достигает высшей степени при капитализме, где капитал господствует над трудом, который в свою очередь полностью превращается в деятельность для заработка: односторонний абстрактный труд и частный эко­номический интерес мешают достижению человеком своей сущ­ности.

Уничтожив отчуждение, пролетариат, по мысли Маркса, смо­жет наконец привести историческое развитие к человеку, сущест­вование которого будет соответствовать его сущности. Познав свою сущность и историческую логику общественного развития, человек сможет вырваться из дисгармоничной предыстории чело­вечества и вступить в его подлинную, гармоничную историю [5]. Приблизительно таков ход мыслей Маркса, что позволяет понять его резко негативное отношение к примитивному, на его взгляд, лишенному исторического контекста толкованию природы чело­века как неизменной совокупности потребностей, присущее эко­номистам бентамовской школы. Отсюда и критика самого Бента- ма, и более развернутый отзыв о человеке применительно к тео­рии Вагнера.

Маркс подчеркивает, что человек в теории Вагнера абстрак­тен. Этот абстрактный «человек вообще» не может иметь конкрет­ных потребностей, говорить о них было бы противоречием, по­скольку потребности возникают только в обществе. Несомненно, концепция человека в «Капитале» Маркса даже в рамках общей объективно-детерминистской схемы намного глубже и интерес­нее, чем модель «экономического человека», из которой она вы­росла.

Начало 1870-х гг. в истории мировой экономической мысли ознаменовалось так называемой маржиналистской революцией.

Маржиналисты попытались создать монистическую общую теорию ценности, исходя из предпосылок, противоположных принятым в классической школе. В качестве исходного простей­шего явления экономической жизни они выбрали отношение че­ловека к вещи, проявляющееся в области личного потребления и обмена. Если представители классической школы сущность обме­на искали в сфере производства, то для маржинал истов, наоборот, само производство — это своеобразный косвенный вид обмена.

Таким образом, в основе экономической теории маржинали- стов неизбежно должна была лежать та или иная модель рацио­нального потребителя или экономического субъекта. Для этих це­лей подходит модель Бентама. Однако в концепцию человеческой природы Бентама маржиналисты внесли некоторые существен­ные дополнения (см. § 12.1).

Целью обмена и производства для каждого из их участников у маржиналистов остается получение максимальных наслаждений или наибольшее удовлетворение потребностей. Эта мотивация, свойственная бентамовской модели, дополняется так называе­мым первым законом Г.Г. Госсена (1810—1858): удовольствие, полученное индивидом от единицы блага (полезность), уменьша­ется с ростом числа этих единиц, находящихся в его распоряже­нии. Иными словами, все потребности имеют тенденцию к на­сыщению. Этот фундаментальный факт маржиналисты считали очевидным свойством человеческой природы. Отстаивая его, анг­лийский экономист и логик У.С. Джевонс (1835—1882) и швей­царский экономист Л.М. Вальрас (1834-1910) ссылались на ре­зультаты психологических экспериментов. Применение закона убывающей полезности позволило им усовершенствовать счет­ный аппарат своего экономического субъекта. Поскольку полез-

22 - 3873

ная отдача от каждой следующей единицы блага падает, а непри­ятности, связанные с ее добыванием, возрастают, неизбежно дол­жен наступить момент, когда дальнейшее приращение благ даст не прирост удовольствий, а их сокращение.

Такой подход, хотя и был направлен на равновесие экономи­ки, чрезвычайно углублял абстрактный взгляд на экономического субъекта по двум линиям: субъект становится проще с точки зрения мотивации (отсекаются все его характеристики, кроме наслаждений и страданий, связанных с определенными благами) и рациональнее (он должен быть способен всегда достигать опти­мума, иначе его состояние, а значит, и состояние всей экономики, не будет равновесным).

К. Менгер (1840-1921), основатель австрийской школы поли­тической экономии, которую отличает последовательный мони­стический субъективизм. Все категории экономической науки австрийские экономисты в отличие от других направлений мар- жинализма стремятся вывести только из отношения индивида к вещи, исключая любые блага и прежде всего ценности, посколь­ку последние, по их мнению, лишены каких-либо объективных свойств. При этом субъект у австрийцев не гарантирован от оши­бок: он может, к примеру, неверно оценить свои будущие потреб­ности и средства их удовлетворения, и эти его ошибки не будут «отброшены» рынком, а сыграют свою роль наравне с более пра­вильными оценками в определении цены данного блага.

Акцент, который австрийцы делают на неопределенности бу­дущего и возможности ошибок, на степени информированности экономического субъекта, отличают их от других маржиналистов и придают их теориям особое значение в наши дни, когда пробле­ма поиска и обработки информации в условиях неопределенности будущего находится на переднем крае экономических исследова­ний.

Отличительной чертой австрийской школы является также методологический индивидуализм. Все экономические проблемы австрийцы рассматривали и решали на микроуровне, на уровне индивида. Они не признавали и не признают специфических мак­роэкономических явлений, несводимых к простой равнодейст­вующей индивидуальных предпочтений и решений.

Важную роль в австрийской теории занимает фактор времени. Именно фактор времени и связанная с ним неопределенность при­водят участников обмена к ошибкам и не дают установиться обще­му равновесию, присущему вневременной системе Вальраса, где все цены и количества благ определяются одновременно [4].

Таким образом, в работах маржиналистов получила права гражданства новая модель чъпоъъкъ- рационального максимизато­ра благосостояния. Главным новшеством по сравнению с концеп­цией «экономического человека» классической школы является даже не столько изменение характеристик экономического субъ­екта, сколько изменение места поведенческих предпосылок в эко­номическом анализе. В теоретических системах Смита и особенно Рикардо концепция «экономического человека» являлась в ос­новном общим методологическим принципом исследования, что и зафиксировал Милль. Концепция «экономического субъекта» как «человека-максимизатора» становится «рабочей», операцио­нальной моделью человека, перерастая роль общей методологиче­ской предпосылки.

Маржиналистская революция в экономике нуждалась в закреп­лении завоеванных ею позиций, систематизации достижений и усвоении некоторых традиций конкурирующих парадигм.

А. Маршалл (1842—1924), основоположник неоклассического направления в экономической теории, предпринял попытку син­тезировать основные достижения классической школы маржина­листов и исторической школы. Предметом политической эконо­мии Маршалл считал «нормальную жизнедеятельность челове­ческого общества», подчеркивая, что экономисты имеют дело не с абстрактным понятием «экономического человека», а с челове­ком как таковым, человеком из плоти и крови. Для того чтобы разрешить противоречие между эмпирией и теорией, Маршалл вводит специальное понятие «нормальной деятельности». К нор­мальным действиям Маршалл относил привычки и обычаи лю­дей, которые тщательно выверены опытом выгод и невыгод раз­личных образов действий.

В целом концепция экономического субъекта у Маршалла представляет собой наиболее фундаментальную в истории поли­тической экономии попытку соединить реалистическое описание экономического поведения с абстрактными законами, получен­ными с помощью упрощенной рационально-максимизационной модели человека. Однако органического синтеза все же не полу­чилось (линия законов и линия фактов почти не пересекаются).

22*

Последние десятилетия XIX и начало XX в. отмечены первым в истории тесным соприкосновением экономической и психоло­гической теорий. Маржиналистская революция свела важнейшую экономическую проблему - проблему ценности — к психологии потребительского выбора, что, казалось бы, открыло дорогу для непосредственного применения психологических методов в эко­номической теории. Однако синтеза экономического и психо­логического знания не произошло. Более того, после краткого периода интенсивных контактов стороны надолго разошлись. Сфера мотивации исчезает из предмета экономической науки и передается в ведение психологии. Сохраняются лишь правила ра­ционального выбора (последовательность, непротиворечивость, транзитивность), которые кажутся более реалистичными, чем предпосылки рациональной максимизации.

Т. Веблен (1857—1929), американский экономист, основопо­ложник институционализма, виднейший представитель «третье­го» направления, выступил с критикой маржиналистской и нео­классической моделей человека. В основе его экономических взглядов (теории институционализма) лежал поиск эффективных жизненных средств, ведущих к росту технологического мастерст­ва. Соответствующее поведение человека Веблен называл «про­мышленным» и одобрял его в отличие от так называемого денеж­ного соперничества, когда человек попадает под власть эгоисти­ческих, приобретательских инстинктов и возникают «безумные способы поведения», «бесполезные институты», существующие несмотря на то что они противоречат врожденному здравому смыслу. Так из своей концепции человека Веблен выводит внут­реннюю противоречивость капитализма, сочетающую рациональ­ную организацию производства с иррациональными обществен­ными формами управления им.

Веблен выступил самым суровым критиком маржиналистской модели человека. Однако большинство экономистов рассматри­вали собственные позитивные разработки Веблена и последую­щих институционалистов как внесистемные, растворяющие эко­номическую теорию в культурной антропологии, социальной фи­лософии и социологии, поэтому они были обречены пребывать на периферии экономической науки.

Итак, в начале 1930-х гг. экономическая теория, в которой не так давно победила маржиналистская революция, представляла экономику как гармоничную, упорядоченную систему. Наиболее адекватным способом описания данной системы был равновес­ный статический анализ с вмонтированной в него моделью рацио­нального максимизатора.

К концу данного десятилетия в экономической системе капи­тализма проявились неопределенность, нестабильность, анархия, которые потребовали от экономистов перехода на более конкрет­ный, динамический уровень анализа, допускающий существо­вание неравновесных явлений. Следовательно, отпадала необ­ходимость и в «рациональном максимизаторе», обладающем со­вершенным предвидением и полной информацией. Напротив, регулирующие меры должны были ориентироваться не на рацио­нальный идеал, а на более конкретное представление о реальных хозяйственных субъектах — предпринимателях, потребителях и биржевых спекулянтах (сыгравших не последнюю роль в Великой депрессии), их действительных мотивах, психологических свой­ствах, а следовательно, и возможных реакциях на ту или иную государственную политику. Так или иначе, новое поколение эко­номистов стало уделять особое внимание феномену неопределен­ности.

Г. Мюрдалю (1898—1964), представителю шведской школы, и Дж.М. Кейнсу (1883-1946), американскому экономисту, автору «Общей теории занятости», принадлежат главные достижения в области исследования неопределенности и неразрывно связан­ных с ней ожиданий.

Общей проблемой для Мюрдаля и Кейнса была проблема ра­венства-неравенства, инвестиций и сбережений. Впервые в исто­рии экономическая теория должна была основываться на пред­ставлениях о неизвестном будущем. Рост значения неопределен­ности и связанные с ней ожидания порождали тенденцию к конкретизации модели человека, что наиболее ярко проявилось в трудах Кейнса.

Следует отметить, что концепция Кейнса, будучи макротеори­ей, рассматривает поведение всей массы потребителей, а в этом случае закон больших чисел сглаживает индивидуальные разли­чия между ними. Логика Кейнса противоположна логике маржи- налистов: у них модель человека основывалась на индивиде, а за­тем из нее выводились макроэкономические следствия в рамках общего равновесия. Типичный, усредненный потребитель в «Об­щей теории занятости» Кейнса определяется его потребительски­ми расходами и доходом. Зависимость дохода и сберегающей час­ти Кейнс назвал основным психологическим законом. Он рассуж­дал так: человек, получив дополнительный доход, по крайней мере первое время не знает, на что его употребить, и увеличивает сбережения. При уменьшении дохода, согласно Кейнсу, зависи­мость сохраняется: стремясь поддержать привычный уровень жизни, потребитель в первую очередь сокращает сбережения.

Поскольку неопределенность всегда накладывает отпечаток на принимаемые инвестиционные решения, предприниматели могут лишь в незначительной степени исходить из точного рас­чета, большинство же инвестиционных решений принимается не из рациональных соображений, а под влиянием настроения, спонтанно возникающей решимости действовать, словом, под влиянием чисто психологических факторов. Для формирования инвестиционного спроса, по мнению Кейнса, существенны все аспекты психологического и даже физического состояния пред­принимателей [3].

Таким образом, в основе теоретической системы Кейнса ле­жала предпосылка неполной информации, доступной экономи­ческим субъектам. В данных рамках поведение их предполагается вполне рациональным, однако оно, естественно, не похоже на ра­циональную максимизацию маржиналистского человека, а в наи­более экстремальных случаях, например при предкризисной па­нике, может легко уступить место полной иррациональности (ес­ли судить о рациональности по маржиналистским меркам). Дело в том, что неполная информация открывает дорогу влиянию ожи­даний, иллюзий, настроений и других психологических факторов, искажающих логику рационального расчета. Концепция Кейнса сильно повлияла и на дальнейшее развитие самой экономической теории, и, конечно, на существующую в ней модель человека.

В дальнейшем стали развиваться альтернативные модели чело­века, учитывающие различия в экономических системах разных стран, связанные с решением конкретных экономических проблем и дифференциацией внутри самой модели человека (потребитель, предприниматель, наемный рабочий, менеджер и т.д.) [2].

Таким образом, в развитии моделей человека в экономиче­ской теории можно выделить последовательные этапы, характе­ризуемые:

О ограничением рациональности экономического субъекта и рас­ширением его социокультурных и психологических характери­стик;

О попытками синтеза «абстрактных» и «конкретных» (связанных с реальными условиями существования) моделей человека;

О переходом от микроэкономических конструкций к макроэконо­мическим;

о переходом от статических (вневременных) моделей к динамиче­ским (историческим), все более учитывающим возрастание фак­торов риска и неопределенности в экономике;

О конкретизацией моделей человека, введением в научный оборот понятия «рабочей модели человека».

Значение рабочей модели человека в разработке исследовательских экономических программ. В рамках современной экономической теории рабочая модель человека является системообразующим компонентом любой исследовательской программы. По характе­ристикам рабочей модели человека можно выявить существенные черты исследовательской программы. Поскольку каждая исследо­вательская программа имеет нормативную составляющую, в том числе применительно к экономической политике, принципиаль­ное значение имеет соответствие выделенных поведенческих ха­рактеристик ожидаемым ответным действиям индивидов. Любая экономическая модель в явной или неявной форме содержит до­пущения относительно «рабочей модели человека», ключевыми элементами которой являются рациональность, профессиональ­ная компетентность, способность принять адекватное решение в ситуации выбора. Можно сказать, что понимание возможностей и границ исследовательской программы во многом зависит от со­держания рабочей модели человека.

Итак, модели человека в экономической теории на протяже­нии всей ее истории имели методологическое значение. При этом следует различать мировоззренческие (философские) модели, ко­торые выступают методологическим основанием любой эконо­мический теории как области научного знания, и рабочие, опера­циональные модели, являющиеся системообразующим фактором исследовательской или управленческой программы при решении конкретной проблемы в области экономики.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

1. Автономов В. С. Модель человека в экономической науке. СПб., 1998.

2. Бункина М.К. и др. Экономический человек: В помощь изучающим экономику, психологию, менеджмент. М., 2000.

3. КейнсДж.М. Избранные произведения. М., 1993.

4. Кэллахан Д. Экономика для обычных людей ; пер. с англ. М., 2006.

5. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М., 1966. Т. 1.

6. Смит А. Исследования о природе и причинах богатства народов. М., 1962.

7. Mill J.S. On the definition of political economy and on method of investigation proper to it // Collected Work. Toronto. 1970. Vol. 4.

12.4.

<< | >>
Источник: Под редакцией проф. Ю.В. Крянева, проф. Л.Е. Моториной. ИСТОРИЯ И ФИЛОСОФИЯ НАУКИ (ФИЛОСОФИЯ НАУКИ) (2-е издание, переработанное и дополненное). 2011

Еще по теме Модели человека в экономической теории:

  1. 2.2. Модели экономических систем: американская, шведская, японская. Российская модель переходной экономики
  2. ПСИХОФИЗИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ТЕОРИИ ОБНАРУЖЕНИЯ СИГНАЛА
  3. Миф 33 Экономический рост не зависит от модели социального перераспределения от богатых к бедным, поэтому Россия должна выбрать более щедрую европейскую модель
  4. 1.1. Введение в экономическую теорию. Предмет и методы экономической теории
  5. ПСИХОФИЗИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ ТЕОРИИ ОБНАРУЖЕНИЯ СИГНАЛА (англ. signal detection theory)
  6. 5.1.3. Теории фирмы, основанные на модели «принципал-агент»
  7. 10.3 ЦИКЛИЧЕСКИЕ КОЛЕБАНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОГО РОСТА. ТЕОРИИ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ЦИКЛОВ
  8. 1980 премия присуждена за создание эконометрических моделей и их применение к анализу экономических колебаний и экономической политики
  9. 1.4 Объект и предмет экономической теории
  10. Понятие рациональности в экономической теории
  11. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ
  12. 1.2. ФУНКЦИИ И ЗАДАЧИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ
  13. 2.2. Принцип рациональности деятельности «человека экономического»
  14. 1.5. Структура современной экономической теории
  15. 1.3. МЕТОД ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ